Все понималки

Эдуард Лимонов, 27 floreal, 220 год Республики
Милицейский роман. Вторая глава, эпизод третий
Эпизод 3  

Проснувшись и дойдя до дальняка, он обнаружил лужу. Оказалось, он поставил мимо капель красный таз, когда боролся с каплями, вот и лужа. Он нашёл под раковиной истлевшую губку и с её помощью медленно, но верно, набирая и отжимая, ликвидировал лужу. За ним с любопытством, шевеля усами, наблюдали тараканы. Затем он одел все свои свитера и прошелся по камере, разглядывая детали. Пришел к сведению, что всё это аскеза. Монашество бедное. Монашество лично его всегда облагораживало. Он не страдал от бедности никогда. Приветствовал лишения, как средство воспитания духа.
 
Кровати в «шестой» были все двухъярусные. Когда он прошлый раз сидел в «четверке», там были три одноэтажные кровати. Предстояло узнать, во всех ли камерах теперь двухъярусные.
 
Хряпнули замком и открыли дверь. Расхристанный милицейский солдат, то есть расстегнутый, узнаваемый тип неряхи и в сущности анархиста, шапка на затылке, осведомился:
 
– Завтракать пойдете?
– Пойду!
 
Дверь на второй этаж, в столовую, он помнил, находится где-то рядом с дверью «шестерки». Так и есть. Он быстро поднялся в столовую, и был там первым посетителем. Здравствуйте, страдальцы! – сказал он в пространство без стены, обнажавшее кухню с двумя арестантами в белых халатах. – Что можете предложить?
 
Физиономии у «шнырей», как их называли бы в полноценной, взрослой, тюрьме, были корявые. У одного – краснолицего задохлика с важно нависающим носом – физиономия была точно та же, что и у сразу двух его знакомых из прошлого. Шнырь носил физиономию Эдика Брута, его соседа по отелю Winslow в Нью-Йорке, а копия физиономии Эдика Брута была приклеена природой и на человека по имени Борис и по фамилии Закстельский, с этим молодой тогда еще Дед познакомился в Лос-Анджелесе. «Надо же», – подумал Дед – «видимо количество форм лица ограничено, посему по планете бродят дублёры дублёров». Второй «шнырь» высокий, с дегеративно впалыми висками, был копией американского конорежиссёра Тарантино. Тот ведь выглядит как дегенерат.
 
На пшенную кашу ему предложили ложку сахара и он не отказался, потребовал: «Чего там, клади вторую!». Дали в жестяной полу-литровой кружке чаю. Чая был полу-сладкий, но горячий. На столах лежал хлеб, не черный, но желтый, ржаной. Он сидел один и наслаждался. В дверях стоял расхристанный милиционер. Шныри высунулись из кухни и осторожно стали расспрашивать.
 
– Ну когда всё сменим? – спросил Тарантино, – жизни нет от жидо-масонов. 
– Сменим, сменим, скоро непременно сменим, – бросил Дед скороговоркой, чтобы не вступать в беседу.
– Я Вам сочувствую, вот выйду – на площадь пойду, сказал Брут/Закстельский. – Я с Сережей Вашим сидел. Два раза.
– Из «Левого Фронта» который?
– С ним. Голодовку он тут держал.
– Спасибо, – Дед встал. Поставил миску и кружку на прилавок посудомоечного отсека, – До новых встреч.
– На обед придете? Я хочу у Вас автограф взять, – сказал Тарантино.
– Да успеешь, мне тут до середины января париться.
– Он завтра выходит, – сказал Брут Закстельский.
 
Он вернулся в «шестую» в отличном настроении. Постная пшенка его взбодрила. «Ну так и окунемся в арестантскую вечность», – сказал он себе, – «Деревянно – тараканную, облупленную, с тазиком, с железными мисками и кружками, где ложка сахара-песка на каше вызывает умиление. Корявые лица арестантов, Питеры Брейгели, оба – Старший и Младший – позавидуют, будут тебя окружать, Дед. Простые разговоры будешь ты слышать. Обдумаешь свою жизнь…
 
Дед стал ходить по камере, привычно заложив руки за спину. В Саратовском централе это называли «тусоваться». «Размышляем, старый», – сказал себе Дед, – «Размышляем ясно, как подобает после пшёнки с двумя ложками сахара. Тебя решили примерно наказать, выбрали самый абсурдный предлог. Обвинили, что ругался на улице матом. Придумали для этого несуществующую в природе женщину (женщину-лжесвидетеля не смогли отыскать?). Еще ты якобы сопротивлялся. Тебя не довезли до Тверского ОВД, последовал другой приказ, потому что туда легко добраться гражданам с твоей площади, а ОВД на Ленинском далеко, да и прикрыто забором… Размышляем дальше, старый, размышляем… Степень и дурь наказания придумана кем? Ну не глубокими умами, скажем. Скорее, на уровне милицейских генералов. Главным ментом города имени Моше, генералом К-1? Или генералом К-2? Или всеми вместе? Кремль бы придумал более иезуитскую гадость. 31-го октября генерал К-2, стоя на площади у автобуса, куда его, Деда притащили милиционеры (К-2 был в куртке и кепке, кстати и ты, Дед, в тот вечер был в куртке и кепке) отдал сердитый приказ: «Куда Вы его притащили?! Тащите Деда на митинг!» И его поперли на митинг, на отвратительный ему митинг, по дороге уронив несколько раз. Тогда, в той подлости, чувствовался почерк Кремля. В новогодней неуклюжей подлости чувствовался генеральский почерк…»
 
«Размышляем, старый, заглядываем в глубину событий, ища смыслы и связи. Пока тебя тогда таскали, ты получал сведения по мобильному. По сообщениям агентств новостей, на митинге старухи в загоне собралось около 300 человек, а на «несанкционированном» в разы больше, так сказали, в разы больше, свыше тысячи человек…»
 
Вдруг в его размышления вклинилась попытка восстановить фамилию ночного судьи: Не..? Неу..? «Брось, старый, вернись к теме площади, а на сладкое получишь разрешение поразмышлять о твоей девке, идет?»
 
Конфликт, возникший на площади между ним и старухой. Этот конфликт тихо разгорелся еще летом. А теперь он происходит в открытую, его обсуждают в Интернете. Потому что в конце октября старуха решилась на мятеж. Он вспомнил оперу «Пиковая дама», где Герман ближе к концу оперы восклицает: «Старуха!!!» и «Еще три карты. Три карты, три карты!» и опять «Старуха!». Он даже заулыбался.
 
Эта американская домашняя хозяйка, возомнившая себя спасительницей бесправных и лучшим другом жестоких. Целуясь с властью, она верит, что облегчает страдания бесправных. Сбежав из России в Америку, когда всех её старших друзей пересажали, она спешно вернулась сюда, когда их идеи вдруг восторжествовали. Это как если бы дезертир представлял погибшую дивизию на международных конгрессах. Почти два года они сотрудничали, трое заявителей митингов. Он, Костя и Старуха. Ему и Косте за шестьдесят, но старухе-то за восемьдесят.
 
Они собирались в ее красивой квартире на Старом Арбате. Казалось – не разлей вода эта троица. Наконец нашлись три старых упрямых человека, несгибаемых и несокрушимых. И они не отступят, так они стали выглядеть со стороны по прошествии нескольких митингов по 31-м числам.
 
Идея была целиком Дедова. Участвуя в оппозиционных коалициях полтора десятка лет, Дед наконец смекнул, что сама форма борьбы в составе «политических партий» не подходит для России. Достаточно намучавшись с левыми, правыми, националистическими, а в последние годы с либеральными вождями и вождишками, Дед и придумал формулу непартийных регулярных сборищ на площади. Надпартийных сборищ. Он хотел принципом надпартийности избавиться от вождей и вождишек, хотел скликать на площадь все больше народу и оттренировать его там для будущих массовых выступлений. Приходим каждое 31-е число месяцев, в котором есть тридцать первое число, ровно в 18 часов и давим на власть, даже только своим присутствием на площади. Давим, требуя исполнения статьи 31- Конституции Российской Федерации.
 
Власть довольно быстро сообразила, что перед ней серьезная проблема. Она отказалась «санкционировать» его митинги на площади, так власть спрятала под иностранным словом свою исконно русскую природу, насильственную и царистскую по происхождению. «Санкционировать» мирные собрания граждан согласно Конституции, вовсе не требуется. Однако власти, и федеральные, и региональные, и местные нагло присвоили себе это право.
 
Ему нужно было, как сейчас говорят, «раскручивать» митинги на площади. С оппозиционными политиками он не хотел иметь дела, он устал от их блошиных соревнований по прыжкам вверх, от их амбиций, от их бюрократических привычек, от их глупости и бесталанности, в конце-концов от ревности их и зависти. Он пошел к старухе, числящейся по разряду «правозащитников». Деталей ее биографии и деятельности он тогда не знал, иначе они бы заставили его насторожиться. Он пошел и попросил её поддержать начинание. По состоянию на лето 2009 года, когда это произошло, он поступил верно и правильно. Перед 31-м августа того же года старуха вызвала его к себе одного.
 
– Мне неудобно Вам это говорить, но это предложение моих товарищей – правозащитников, – мялась старуха. В гостиной старухи в тот день стояли белые лилии, много белых лилий. Он не выносил запах лилий, удушливый как у немытой женщины из-под мышек, он с тоской поглядывал на дверь. Что она может ему сказать? Он вообще не любил стариков и старух, счастливо дожил до своих лет вне их круга, тогда у него еще была другая девка, не Фифи, той было вообще 19 лет, поэтому он маялся. Да еще старуха была по-летнему в платье без рукавов, и с её рук свисала лишняя старческая кожа. Ниже ее платья смотреть тоже было нельзя, поскольку там находились обычные старческие ноги. Дед вспомнил знаменитых старух своей юности – Лилю Брик, Татьяну Яковлеву. Обе также злоупотребляли белыми лилиями, но вот свои старые тела тщательно скрывали летом под цветными шифонами и шелками. Но те старухи были сливки, сливки художественной богемы и высшего общества, а это была более простая старуха, да видимо еще и опустившаяся, опростившаяся в Америке, там все опускаются, начинают ходить в потных футболках, в висящих штанах.
 
– Предложение моих товарищей… право мне неудобно Вам его сообщить, но они просили меня довести его до Вашего сведения, а уж Вам решать, Вы согласны или нет…
– Я слушаю Вас внимательно, – он выбрал точку слева от её правого плеча, чтоб не смотреть на нее, смотрел на обои.
– Видите ли, мои товарищи считают, что у Вас, ну Вы наверное это сами понимаете, несколько одиозная репутация…
– Продолжайте.
– Я очень ценю Вашу идею и мучаюсь от ревности, что не я ее автор. Вы внесли бесценный вклад. Мои товарищи считают, что для того чтобы наращивать количество граждан на площади, лучше бы заявителями стали правозащитники. Присутствие Вас среди заявителей, считают мои товарищи, отпугивает многих.
– И кем же Вы хотите меня заменить?
 
Старуха назвала несколько вялых бескровных фамилий. 
 
– Вынужден огорчить Ваших товарищей. Я не могу сделать им такого подарка. В первую очередь потому, что моя идея как раз предусматривает, что на площадь будут приходить граждане, независимо от их идеологической и политической ориентаций. Мои сторонники, а это не только члены моей политической организации, и сегодня составляют значительную группу на площади. Для них я символ, и они идут туда, куда я их зову. Нет смысла превращать митинги-31 в правозащитные междусобойчики, куда ходят лишь Ваши сторонники.
– Я так и думала…, что Вы откажетесь. Я передам моим товарищам. Я не хотела брать на себя эту миссию, не хотела. Я им сказала: «Он не согласится».
 
Некоторое время они еще заверяли друг друга в дружбе и сотрудничестве. Выйдя из её квартиры, он вызвал охранников. Пока он спускался на лифте, они уже ждали его у подъезда.
 
В машине он сказал: «Бабушка русской контрреволюции начинает показывать зубы».
 
Охранники сказали, что либералам доверять нельзя. Дело в том, что охранники его были в большинстве своем даже не левые, а крайне-правые.
 
Размышляем дальше, – сказал он себе. Но тут вошли сразу пять милиционеров, среди них одна дама – старший лейтенант. Начальник новой смены. Поверка.
 
(Продолжение следует)
Все статьи
о проекте editor@rusvesna.ru