Все понималки

Эдуард Лимонов, 9 prairial, 220 год Республики
Милицейский роман. Вторая глава, эпизод четвертый
Эпизод 4

Дед сказал им, что туалет не сливается. Оба начальника смены – и капитан, уходящий домой, и дама с крупной грудью под мундиром и в юбке, попробовали нажать сливной механизм – такая рукоять на пружине, похожая на степлер. Ничего не вышло. Сошлись на том, что пока Дед будет пользоваться тазиком.

– И раковина течет, – сказал он. И показал где, и продемонстрировал, как течет. Помыл при них руки, и капли дробно застучали по несчастному тазику.
– И две батареи – ледяные, – завершил Дед.
– Это потому что они текли, их и отключили.

Сантехник, сказали ему, поехал на праздники к семье, и появится только пятого или шестого января. Еще неизвестно, заглянет ли он в эти дни в спецприемник, поскольку у него еще несколько объектов обслуживания. А телефон он отключил.

– Ну вообще Вы как, ничего? – спросила крупногрудая старший лейтенант, – Спали хорошо? В столовую ходили?
– Отлично спал, только петарды, чтоб им пусто было. Каши поел, пристойная каша.
– Нам из фабрики-кухни привозят, Вы же знаете, – гордо напомнил капитан, – У Вас есть все что нужно?

У него ничего не было. Но он положил себе за правило быть всем довольным и ничего не просить, – Пацаны мне все привезут сегодня, они опытные.

Менты утопали, со скрежетом закрыв дверь. А он улегся одетый на постели и с наслаждением проспал до обеда.

В обед ему дали суп с лапшой и морковкой на первое, и рис с сосиской на второе. Kitchen boys, как он стал называть «шнырей» поскольку они были не совсем шныри, угостили его хорошим, крепким на сей раз чаем, и очень сладким. В благодарность он подписал им автографы на их постановлениях об аресте. Другой бумаги у бедолаг не нашлось. Один, тот что Тарантино, попросил, чтоб он написал: «За справедливость!». Он написал. Со второго раза они показались ему менее корявыми.

Спускаясь вниз, к себе в камеру, он констатировал, что пища в спецприемнике улучшилась с последнего раза. Вполне солдатская пища, а он всегда чувствовал себя солдатом. Еще он подумал, что день у него складывается неплохо, как у Ивана Денисовича из повести Солженицына. Курить он не курил, тридцать лет тому назад бросил.

Пришла крупногрудая. – Гулять пойдете?
– Завтра пойду, сегодня буду акклиматизироваться.
Дверь закрылась.

«Размышляем, старый, размышляем», – сказал он себе и стал опять «тусоваться». Ему было хорошо, он любил одиночество, и однажды в тюрьме Лефортово просидел один 23 дня, точнее 20 + 3 суток. Разговоры с людьми ему давно надоедали, познавать человечество ему не было надобности, он его уже познал. А вот в одиночество он впадал удовольствием. Он мог, как в меню, выбрать себе тему для размышления и размышлять только на эту тему. Дисциплина мысли – называл он эту свою способность. Вокруг могли орать благим матом, а он мыслил на тему.

Сейчас он попробовал вернуться к Старухе. В интервью агентству «Интерфакс» в октябре он назвал поступок Старухи «подлым». Его осудила тогда, в конце октября, общественность, но с того времени много воды утекло, стал ясно виден, обнажился, вред, принесенный Старухой движению, теперь подлым считают сговор Старухи с властью даже ее сторонники…

«Ну ещё не все её сторонники так считают, старый», – поправил он себя, – «И вообще размышляй дисциплинированно. После того августовского разговора среди вонючих лилий… Так вот тебе следует продолжить. Ведь до 31 октября была предыстория».

…После того августовского разговора среди вонючих лилий до самого июня следующего 2010 года, почти год, они успешно наращивали силы и 31 мая на площадь вышли тысячи три разгневанных граждан. 31 мая был несомненно грозный и успешный митинг, милиционеры тащили, били людей нещадно. Получили, конечно, на избиение приказ. Но граждане упирались и стали, чуть ли не впервые, отбивать своих.

Уже на следующий день Старуха вызвала их, её партнеров, к омбудсмену всея Руси, господину Л., прямо в офис к нему на улице Мясницкой. В 16 часов. Она сказала, что власть хочет сделать им предложение через посредника Л. Они встретились в брюхе массивного здания на Мясницкой улице, ближе к Садовому кольцу, в кабинете «омбудсмена» (русские любят запудривать ближним мозги иностранными словечками). Четверо было с их стороны: Л., омбудсмен столицы М. (бывший префект! Уже одно это хуже, чем бывший полицейский, пустившийся по правам человека в отставке) и два их сотрудника.

«Площадь» представляли трое заявителей: Старуха, он и Константин. Начал переговоры омбудсмен всея Руси, кругленький хитрован человека, такой себе непотопляшка при любом режиме. Он приземлился в права человека по-видимому исключительно по причине своей круглости.

– Я только что встречался с Президентом, и он поручил мне урегулировать конфликт на площади, – весело сказал Л.
– Отлично, – прореагировал Дед, – Нами заинтересовалась высшая власть.
– Мы Вас слушаем – сказал Константин.
– Да. Давно пора начать переговоры, – сказала Старуха. И шамкнула так.

На самом деле гора родила всего-навсего знакомую уже мышь.

– Вы соглашаетесь провести следующий митинг 31 июля на Пушкинской площади, а за это 31 августа Вам будет предоставлена Ваша желанная площадь. Затем в следующий раз 31 октября Вы согласитесь вновь на Пушкинскую площадь, а следующего 31-го идете на Вашу.
– Глупо, – сказал Дед. Мы не дети и не гастарбайтеры, чтобы нас гоняли с площади на площадь.
– Этот маневр позволит власти не потерять лицо, – пояснил Л.
– Мне Пушкинская площадь всегда была больше по душе, – сказала Старуха мечтательно.
– Я против Вашего предложения, – рубанул Дед, – И выдвигаю встречное предложение. Пусть Верховный суд решит судьбу наших митингов, а я уверен, что если власть не станет давить на суд, суд решит дело в нашу пользу. Площадь, на которой мы собираемся, не специально охраняемый объект. Мы имеем право. Через суд власть сохранит лицо. Еще и сможет подчеркнуть, что подчиняется судебному решению.
– Я поддерживаю предложение коллеги, – сказал Константин.
– Мне вообще-то больше по душе Пушкинская, мы там собирались все годы, старые диссиденты, – вздохнула Старуха и минут на пять погрузилась в публичные воспоминания. Завершила она, впрочем, глубоким вздохом. И резюмировала:
– Я бы согласилась на Пушкинскую, но мы все, заявители, принимаем решения путем консенсуса. Так мы договорились. Поэтому я нехотя вынуждена присоединиться к моим товарищам.
– Жаль, – вздохнул посредник Л., – власть настроена решительно. Они не могут уступить.
– Они не уступят, – вмешался бывший префект, – Все будет очень плохо, – Оба посредника вздохнули и замолчали угрожающе.
– Вы решили под конец нас запугать? – спросил Дед.
– Ну нет, что Вы, только информируем. Посоветуйтесь друг с другом. Дня три вам хватит?

Через три дня они позвонили и сообщили, что предложение не принимают.

Он подвозил Константина в машине до метро.

– Без нас она бы согласилась на Пушкинскую, – сказал Константин. Константин – бывший работник министерства угольной промышленности. Долгое время состоял в КПРФ.
– Слабое звено она у нас, – промычал Дед.
– Она зависит от уполномоченных. Решает с ними правозащитные дела, – защитил Старуху Константин.

Так и оказалось, что слабое звено. Через полтора месяца, в середине июля, нескольким видным оппозиционерам Администрацией Президента был обещан санкционированный митинг, если они подадут соответствующее уведомление на их площадь, если в уведомлении не будет фамилии Деда. Об этом стало известно в Интернете. Блогер «chaotik_good» объяснил нетерпимость власти к Деду так: «Думайте, что хотите, но я уверен, что власть таким нехитрым образом прокололась и показала, кого она боится на самом деле. И в самом деле, без Деда, все остальные в жизни не договорятся. Дед – действительно идеальный кандидат на роль вождя объединенной оппозиции». И блоггер добавил: «Потому что всех остальных кто-нибудь не потерпит. А Деда, скрипя сердцем и зубами, но вынесут все: и националисты, и либералы, и коммунисты».

К их чести, оппозиционеры тогда отказались от предложения стать и штрейкбрехерами и предателями. Но Кремль не унимался. В середине июля уполномоченный М., тот что бывший префект, устроил встречу Старухи с заместителем мэра города Виноградовым. Старуха сообщила Деду по телефону, что она в дорогое, что М. прислал за ней в пансионат свою служебную машину, что ни Деда, ни Константина не пригласили, но она, когда доберется до кабинета заместителя мэра, потребует их присутствия. Дед поморщился, но вызвал Константина и они явились на соседнюю с мэрией улицу, сидели там в машине Деда и ждали. Охранники Деда стояли рядом с машиной. Тогда как раз начались большие жары, и температура была +300.

Ждали они часа два. Уже было понятно, что началась нечестная игра.
– Херня какая-то, Константин! – сказал Дед.
Константин был того же мнения, – Что-то они там темнят…

Наконец Старуха позвонила: – Я встретилась с Винокуровым…
Она помолчала, – Сейчас я еду в офис уполномоченного по городу, что на Арбате. Если Вы хотите, приезжайте туда ну через полчаса.
– Если хотите, приезжайте, – повторил Дед для Константина. И объяснил в чем дело. Они оба возмутились формулировкой «Если хотите…»

В офисе М. на Арбате они нашли бледную, обезвоженную Старуху, хватающую воздух ртом. Вид у нее был такой, как будто её вывели из тюремной камеры, где подвергали пыткам. Она сидела за длинным столом с краю, понурая, молчаливая, отводила взгляд. Пассивная и апатичная. Отчасти её состояние можно было объяснить небывалой жарой и долгим путешествием из пансионата в город. Но зачем она поехала? Дед захотел дозу алкоголя, прежде чем он разберется в ситуации. Ему дали Campari.

В первые же минуты седой верзила М. взял быка за рога и нагловато сообщил Деду, что митинг 31 июля может быть разрешен, но при одном условии, что фамилии Деда не будет среди заявителей.

– А в чем проблема, почему Деду нельзя, в чём он обвиняется? – спросил, горячась, Константин. Дед вылил весь Campari мерзавца М. в узкий стакан и сделал большой глоток. Он сидел напротив Старухи. Она закашлялась, как будто сама только что проглотила теплый Campari.

– Ну Вы же сами знаете, – пробормотал М. Седые волосы бывшего префекта торчали как у агрессивного панка, отметил Дед. – Кстати, они хотят, чтобы и Вашей фамилии, Константин, не было среди заявителей.
– Костю-то за что? – спросил Дед.
– А не будет на митингах говорить, что у власти у нас в стране воры и убийцы…
– Так ведь он правду говорит, – засмеялся Дед.
– Ну вот, и наговорил.
– Что, с Немцовым не получилось, отказался от роли штрейкбрехера, решили зайти с дамы? – спросил Дед. И кивнул на безмолвную Старуху. – Вы что её пытали тут?
– Ну и что, что с Немцовым не получилось, у нас целая очередь желающих подать уведомление оказалась! – воскликнул М.

Дед констатировал, что бывший префект наглеет по минутам, даже не по часам, но таки по минутам, – Ну вот Вы и циник! И Вы нас шантажируете!
Дед встал, – Я не могу больше находиться в Вашем обществе!

Но он не ушел, потому что нужно было вытащить Старуху из ступора, из-под влияния М. – Оставьте нас одних, либо мы перейдем в другой кабинет, нам нужно посовещаться, – сказал он, обращаясь к М. Тот вышел и закрыл за собой дверь. Охранник Деда, Михаил, сообщил позднее, что слышал как уполномоченный пожаловался по телефону кому-то: «Переговоры идут очень тяжело»…

– Что было у Виноградова? – спросили они оба, и Дед и Константин, – Что?
– Виноградов не согласился на Ваше присутствие. Они уговаривали меня подать уведомление вместе с другими заявителями, – Старуха говорила очень тихо, и все время вздыхала. Говорила, в сущности, шепотом.
– Они оказывают на Вас давление. Я надеюсь, Вы это понимаете?
– Да, – прошептала она.

В этот день она их не сдала. Сказала, что они подадут через два дня уведомление под тремя подписями. Уведомление, впрочем, уже было подписано ею перед отъездом в пансионат.
Вернулся М.

– Я должен Вас огорчить, – сказал ему Дед, – Мы не можем принять Ваше предложение. Если бы не наша дама, я бы вообще с Вами не встречался… К тому же Вы и Ваши хозяева – фантазёры. Требовать от лидера оппозиции, чтобы он отказался от тяжким трудом завоеванной популярности и слился с пейзажем, нырнул в толпу, как такая глупость пришла Вам в голову?
– Ну как же, – М. назвал Старуху по имени-отчеству, – Вы же обещали? – он обращался только к ней.
– Увы, я уже подписала уведомление совместно с моими коллегами, еще неделю назад.
– Ну что подписали, написали, переписали бы..
– Вы обещали отвезти меня в пансионат… – взмолилась Старуха.

Все покинули офис. Старуха осталась.
– Зачем Вы её мучаете? Вытащили из Подмосковья, в такую жару, – спросил Дед М. в коридоре.
М. ничего не ответил.

Дней через десять в Интернете появилось обращение Старухи, подписанное ею и почему-то старым бывшим омбудсменом дохлым К., в котором они предлагали активистам, участникам акции на площади, исключить Деда из числа уведомителей. В ответ к Старухе в ЖЖ посыпались негодующие письма. Её клеймили позором во всем русскоязычном Интернете. Ей пришлось отступиться от своего предложения. Чтобы подтвердить свое единство, они вышли 31 июля на площадь вместе. Правда Старуха быстро ушла, минут через двадцать. Он же продержался на площади на несанкционированном митинге час. Рекордное время.

В середине августа площадь огородили забором под предлогом того, что якобы будут строить под площадью паркинг. Это была ложь, разумеется. Под площадью проходит тоннель Садового кольца, а ниже залегала станция метро.

31 августа они вышли на площадь, уже не вместе, но подписали одно уведомление. А в конце октября Старуха все-таки переметнулась в лагерь врага. Договорилась за спиной Деда и Константина с властью о митинге на 800 человек. Там где они хотели. Сама потом рассказала газете «Москвоский Комсомолец», как на заседании Общественной палаты её посадили вместе с одиозным Сурковым, и тот «разрешил» ей митинг.

31 октября на площади состоялись два митинга. Один – старушечий, в «загоне», как презрительно назвал Дед площадку среди заборов, и второй – сторонников двух других заявителей, Деда и Константина. Вот там-то над Дедом поизмывались, таскали вниз головой, роняли на асфальт, «заносили» на власовский митинг Старухи…

«Размышляй дальше, старый, размышляй»,– сказал он себе, – «Самое время понять, почему Старуха пошла на раскол митинга. Продалась ли власти? Сделала ли это по глупости, по причине ревности к его авторству идеи? По какой причине? По всем сразу?»

«Почему я должен заниматься этой Старухой?» – подумал Дед с досадой. Дед привык воевать с молодыми женщинами, а тут вот образовалась война со старухой.

За дверью послышались голоса, в глазке обозначился водянистый милицейский глаз, замок захрустел, и на пороге появился улыбающийся его охранник Кирилл, у него уже успела загустеть щетина.

– Восемь! Восемь дали» Тот же судья, который осудил Вас. За то, что ругался у того же дома, что и Вы.
– Один ругался? В одиночестве?
– Да. Вас не упоминали.
– Видимо, мы ругались на разных углах.

Они расхохотались. Во все еще открытую дверь камеры протиснулась старший лейтенант с грудью. – Есть пойдете?

На ужин были макароны-рожки с блёсткими тушенки. Жизнь налаживалась.

(Продолжение следует) 
Все статьи
о проекте editor@rusvesna.ru